Глава VII Борьба продолжается

Через час в этапном бараке начала работать медицинская комиссия. Возглавлял ее немецкий обер-арцт, долговязый, в пенсне, с тонкими, по-старушечьи поджатыми губами. Комиссовали врачи немцы, фран­цузы и поляки. Русских не было: не доверяли.

Стоны, жалобы на плохое здоровье не помогали. Отказавшихся вступать в армию уводили в гестапо.

- Были бы целы руки-ноги – остальное ерунда, – сказал врачам по-немецки обер-арцт.

Вечером, когда все улеглись, Сергей забился в самый тихий угол барака и раскрыл тетрадь австрий­ца-санитара, в которой недоставало трех листков, от­данных ему как путевки в плен. Ночь была лунная, к тому же почти напротив окна, на столбе, висела мощ­ная электрическая лампа. Положив тетрадь на подо­конник, Сергей начал писать печатными буквами:

«Дорогие братья!
Не верьте гитлеровским провокаторам! Не забы­вайте, сколько ваших братьев и сестер замучено в их кровавых застенках, сколько миллионов людей они заморили голодом! Теперь, когда фашисты почувство­вали свою обреченность, они, как утопающий за соло­минку, ухватились за идею уничтожения России ру­ками самих русских.
Будьте мужественны! Наши братья идут к нам на помощь! Конец фашистской Германии близок!»

- Написал? – некоторое время спустя спросил его Тимофей, сидевший рядом.

- Да. Семь экземпляров. Тебе три, мне четыре, – протягивая Тимофею исписанные листки, тихо про­шептал Сергей. – Пойдешь в транспортные бараки. Только гляди, будь осторожнее!

- Прилепить-то я прилеплю, но, по-моему, все это детство, пустое дело. Тут агитировать некого: что та­кое фашисты, всем известно.

- Ты не прав, – убежденно возразил Сергей. – Среди нас есть немало темных, забитых, запуганных людей, которые верят фашистской пропаганде.

- Ну а сам-то ты как намерен поступить? – спросил тамбовец.

- Очень просто. Я заявлю, что против своих братьев воевать не буду.

- А я думаю, не так нужно сделать, – возразил Тимофей. – Ты же знаешь, сегодня прямо с комиссии отправили восемьдесят человек в гестапо, восемнад­цать из них уже расстреляли.

- Ну, и как ты решил поступить?

- Умереть, сам знаешь, никогда не поздно. А жить хочется. Биться надо, говоришь? Но если поступить по-твоему – значит подставить себя: вот, мол, я какой, берите и убивайте меня. Нечего сказать, по благородному поступить хочешь, а немцы, глядя на таких дурач­ков, только радуются. Вот, дескать, еще один враг сам себя уничтожил. Эх вы, образованные! – с обидой про­изнес Тимофей. – Так только в книжках борются, в жизни не так. Не мне тебя учить – ты умнее меня в сто раз. Я вот что придумал. У меня на ноге остался боль­шой шрам от осколочного ранения, и с сегодняшнего дня я – хромой. Рентгена здесь нет, номер мой наверняка пройдет. А тебе мой совет: свой ум при себе дер­жи, будешь его в Москве перед девушками показывать.

- Ты прав. Что бы мне такое придумать? Пожа­луй, и я на комиссии номер сыграю.

- Какой?

- Пока точно не знаю, подумать надо. Не помню у кого, но у кого-то из западных писателей, кажется у Ромена Роллана, я читал, как один студент-немец, что бы избежать мобилизации на фронт в прошлую миро­вую войну, на медицинской комиссии заявил, что он онанист.

- Ну и что же?

- Председатель комиссии дал ему по шее и ска­зал, что в рядах доблестной немецкой армии такая ско­тина не нужна!

- Это когда было! А если ты сейчас так заявишь, то обер-арцт скажет, что им как раз такая скотина и нужна.

- Да нет, я не то! Другое что-нибудь придумаю! – нетерпеливо возразил Сергей.

- Ну что все-таки?

-Завтра узнаешь. А пока за дело! – пряча листовки в карман гимнастерки, прошептал Сергей.

Осторожно прошли они мимо спящих товари­щей, вышли из секции и пошли в сторону транспорт­ных бараков…

Тимофей, опираясь на палку, волоча за собой ногу, медленно подошел к столу, за которым сидел сам обер-арцт.

- Инвалид, – сказал пленный врач-француз, указывая ему на Тимофея.

- Гм-м-м… – промычал обер-арцт. Тимофей показал ему правую ногу. На ней пуга­ющей ярко-багровой полосой проходил шрам.

- Фронтовое ранение! Weg! (с нем. Прочь!) – буркнул обер-арцт.

Наблюдая из раздевалки за Тимофеем, Сергей довольно улыбнулся.

«Сразу за ним нельзя, – подумал он. – Надо про­пустить человек семь».

Немного переждав, он робкой, пошатывающейся походкой подошел к столу врача-поляка.

- Как, пан, у тебя вшистко цело? Руки-ноги есть? спросил поляк.

- М-м-м… – непонимающе промычал Сергей, пальцем тыча в свои уши и голову. – Бум-м!.. бум-м!.. – Жестикулируя, он поднял руки к потолку и промычал, как бы воспроизводя воющий звук самолета и падающей бомбы, затем резко присел, потом выпрямился, развел руки в стороны и поднял вверх. – Ух! – закончил он.

- Со to jest? (с польск. Что такое?) – забормотал доктор, в недоумении пожимая плечами.

Сергей повторил жесты.

- Ага! – кивнул поляк. – Розумьем, пан, розумьем! Пан попал под бомбежку. Его контузило. Лишился слуха и языка? Так, пан?

Сергей завертел головой, жестами показывая, что не понимает, о чем идет речь. Поляк подозвал фран­цуза. Сергей теми же жестами начал объяснять то, что произошло с ним.

«Как бы не сорваться, – мелькнуло у Сергея. – Возможно, я не первый».

Изображая контуженного, он глядел на них пу­стыми, как бы невидящими глазами с почти остекле­невшими, мутными зрачками.

- Пойдем к обер-арцту, – сказал ему француз. Сергей стоял неподвижно, делая вид, что совер­шенно ничего не понимает и не слышит.

- Здорово беднягу шарахнуло! – повернувшись к поляку, произнес француз, но сказал он эту фразу, как ни странно, на своем языке.

Поляк понял француза:

- Да мне тоже думается, что он не играет. А если играет, то мастерски, и этот шваб обер-арцт не поймет.

- Что ж, Бог в помощь! Одним солдатом в великой Германии будет меньше, – тихо буркнул француз, вежливо взял Сергея за руку и, поведя его к обер-арцту, назвал свой диагноз.

Обер-арцт обошел вокруг Сергея, затем внима­тельно, в упор посмотрел ему в глаза, отошел и оста­новился за его спиной. Неожиданно позади Сергея раздался звон падающей монеты, но ни один мускул на его лице не дрогнул.

«Дешево купить хочешь», – подумал Сергей.

Обер-арцт еще раз обошел вокруг него, заглянул глаза в глаза.

«Ты не говоришь и ничего не слышишь!» – вну­шал сам себе Сергей, устремив в стену невидящий взгляд.

- Weg! – махнув рукой, пробормотал обер-арцт.

Сергей продолжал стоять неподвижно.

- На, фамилию напиши. – Писарь протянул ему бумагу и ручку.

Корявыми буквами Сергей написал свою фами­лию и показал лагерный номер.

- Можешь одеваться. – Писарь кивнул, указывая жестом на раздевалку, и занес его фамилию и номер в свой список.

Деревянной походкой Сергей добрался до разде­валки, открыл дверь, а когда закрыл ее за собой, то внешне сдерживаемое волнение прорвалось: он почти упал на лавку, на которой лежала одежда, и какое-то время находился в оцепенении. Потом торопливо оделся и вышел, точнее не вышел, а вылетел из барака на лагерную улицу. Все внутри него торжествовало и ликовало: он победил!

Глава VIII У предателей нет Родины

Весной пленных посадили по шестьдесят человек в товарные вагоны и повезли куда-то на север. Сразу на три дня выдали хлеб и сыр. Один раз в сутки дверь вагона открывалась, солдаты торопливо выво­дили нескольких пленных, чтобы они принесли воды, и спешно закрывали дверь.

В окошке вагона, оплетенном колючей проволо­кой, мелькали остроконечные черепитчатые крыши готических зданий, сельские домики, сложенные из красного кирпича, провода линий высокого напряже­ния, зеленеющие поля, на которых пестрели мелкие крестьянские участки. Часто на железнодорожных станциях они видели пленных французов, бельгийцев, югославов, поляков. «Рот фронт!» – кричали они, под­нимая вверх сжатый кулак, если поблизости не было немцев.

Через трое суток пленных высадили на какой-то небольшой станции. Это был городок Берген на побе­режье Северного моря. Там их разбили на группы, или, как иначе называли немцы, на рабочие команды.

В полдень группу из сорока человек, в которую вошел и Сергей, усадили на машины и повезли.

Дорога шла вдоль моря. Совсем низко то и дело проносились чайки, стаи ворон с карканьем вились над кирхами, мелькавшими в аккуратных немецких дерев­нях. Мирной жизнью повеяло на Сергея, если бы не конвойные солдаты и унтер-офицеры, которые сиде­ли на задней скамейке кузова и дымили сигаретами. Вскоре машины подошли к небольшому порту на бе­регу моря.

- Здесь будете работать, – сказал унтер-офицер, пожилой, седеюший мужчина. – А вот здесь жить, – указал он на небольшой дощатый барак. – До этого здесь работали пленные французы. Они плохо работа­ли, за это мы отправили их в штрафной лагерь. Если и вы будете плохо работать, мы и вас отправим туда же.

Слушая речь унтера, Сергей усмехнулся, но ког­да тот сказал, что работать придется на погрузке ка­теров, то насторожился: мелькнула мысль о побеге, затеплилась надежда.

В бараке их распределили по койкам, накорми­ли. Истощенные, изголодавшиеся люди с жадностью набросились на картошку, которой наварили целый котел. Однако через час тех, кто особенно поднажал на еду, скрутило так, что они стали то и дело выбегать из барака.

- Donnerwetter! (с нем. Свинское отродье! Лентяй!) – ругался часовой, то и дело открывая и запирая двери.

- Гюнтер! – по-немецки заорал он, выведенный из терпения. – Занеси в барак парашу!

Еще сидя в машине, Сергей с особым вниманием стал присматриваться к людям, с которыми ему, наверное, долго придется жить, работать, а возможно, и умерть. Среди них был Тимофей, был и Петро, который лежал с ним в тифозном бараке. Были и другие, кото­рых он знал только в лицо. Особое уважение вызывал у него моряк, служивший когда-то на Балтийском флоте. Это был коренастый, молчаливый мужчина лет тридцати пяти, с нахмуренными бровями, из-под ко­торых внимательно поблескивали глаза. Звали его Федором. На нем были флотские брюки, заправлен­ные в солдатские сапоги и пехотная шинель. Шинель была явно не по его, когда-то могучим плечам. И хотя в ревире их места на нарах были рядом, Сергей из-за недостаточного знакомства несколько сторонился его.

Утром, после поверки, комендант команды, ун­тер-офицер Беккер, объявил, что работать на погруз­ке они эти три дня не будут, так как начальник порта разрешил пленным немного отдохнуть: ослабевшие ра­ботники ему были не нужны, поэтому сегодня они пой­дут на легкую работу в город. Легкая уборка, которая заключалась в уборке городских складских дворов.

Погода стояла майская, теплая. Щедро светило солнце. По городу шли, как обычно, колонной по пять человек в ряду. Гулко громыхали по мостовой дере­вянные колодки пленных. Заслышав их стук, жители удивленно выглядывали из окон, думая, что скачет ка­валерийский эскадрон. Они еще не видели русских пленных, поэтому высыпали на улицу и с интересом их рассматривали.

Сергей шел в середине пятерки. Слева от него шел Тимофей, справа – моряк Федор, рядом с которым вышагивал тот самый рыжий, разувший когда-то Сер­гея в ревире. Те сапоги он давно проел и сейчас шел как все, громыхая колодками, озираясь на глазевших жителей. Вдруг он метнулся в сторону тротуара и на­клонился, чтобы поднять окурок, следом за ним рва­нулся и Федор. Размашистый пинок сзади – и рыжий проехался носом по мостовой.

- На тебе, сволочь! Русский народ позоришь, гад! На посмешище нас всех выставляешь, окурки на тро­туарах за фашистами подбираешь! – крикнул он, выр­вал из рук рыжего окурок и с отвращением бросил его под ноги толпившихся немецких жителей.

Колонна остановилась. Немцы с любопытством наблюдали за разыгравшейся сценой.

- Правильно! Из-за таких, как он, на нас и смот­рят, как на скотов, за унтерменшей считают, – на раз­ные голоса поддержали пленные Федора.

Вечером, после ужина, когда пришли в барак, к Федору подступил рослый белобрысый солдат, со шрамом на лбу.

- Ты за что ударив его? – нагло спросил он.

- А ты что, в адвокаты ему нанялся?

- Я не адвокат, а неправильно ты поступив, това­рища за окурок ударив.

- Ба, дружок, постой! Да я тебя знаю! Старый знакомец! – удивленно воскликнул Федор, вглядев­шись в лицо белобрысого. – Да понимаешь ли ты, ша­калья башка, что он, ты и вам подобные позорите наш народ, сами себе в душу плюете?! Ведь поднять оку­рок за врагом – это унижение!

- А он не за военным пидняв, а за цивильным!

- Так это же все равно! Ведь они это видят и по вашим поступкам судят обо всем народе. Ты же пре­дал всех нас, когда поднял окурок, – сказал Федор, обращаясь к рыжему.

- А ты что, чистым себя считаешь? Раз в плен попал, и ты предатель! – огрызнулся рыжий.

- Что ты сказал, гад! – подступая к нему, глухо спросил Федор. – Да я из тебя сейчас отбивную сде­лаю, сволочь!

- Так нас усих считают на родине! – крикнул бе­лобрысый.

- Ты по себе о других не суди. Сам за себя ответ держи! – Губы Федора гневно перекосились. – Тот, кто считает нас предателями, – сам первый предатель сво­его народа! – И Федор бросился на белобрысого.

Сергей встал между ними. Подбежали другие, растащили.

- Знаете, кто он? – указывая на белобрысого, громко сказал Федор. – А я знаю! В Либаве мы вместе были в рабочей команде. Он там был поваром. Вече­ром приходим с работы – он стоит у котла, раздает баланду. Рядом ефрейтор для порядка стоит. Один мужик без очереди попытался получить, а этот пока­зал на него ефрейтору и говорит: «Вот она, герр еф­рейтор, русская культура». Ну, я не выдержал и спра­шиваю: «А ты что, не русский?» – «Нет, – отвечает, – вкраинец!» – «Виткиля?» – спрашиваю я. – «С Пол­тавы». – «А понимаешь ли ты, что такое русская культура?» – «Конечно, понимаю, – отвечает он. – Вся наша русская культура – самовар да печка, да еще вод­ка в придачу». – «Ну, я и не выдержал и сделал ему полундру: вырвал у него из рук черпак да этим черпаком по лбу заехал. Помню, сказал: смотри, гад, как бы тебе не пришлось греть свой толстый зад на русской печке! Вот видите, у него на лбу от этого черпака шрам на всю жизнь остался? Мне тогда немцы за него все кости перемяли: этот пошел и сразу нажаловался коменданту.

- Ну что вам, русским, вкраинцы плохо сдела­ли?! – стараясь перевести разговор на всех украинцев, обидчиво крикнул белобрысый.

- Ты, гад, за спину украинцев и Украины не прячься! Украинцы – наши кровные братья! А вот та­кие сволочи, как ты, и раньше продавались и сейчас продают Украину то польским панам, то шведам, то немцам!

- Мы никому не продаемся! Мы самостийными быть хотим! – крикнул белобрысый.

Федор рассмеялся:

- Хочешь быть самостийным, а идешь в холуи к врагу? А помогите, дескать, нам против русских бра­тьев, они нас угнетают! Да понимаешь ли ты, дурья голова, что делаешь? Если человек со своим кровным братом не уживается, то как он уживется с чужим со­ седом? Ты что, думаешь, он тебе бескорыстно помощь окажет? Сдерет с тебя шкуру или закабалит. Есть по­словица: «Соль со стола мети, да не на пол».

- Брось ты с дерьмом разговаривать! – вмешал­ся Сергей.

- Это не дерьмо, а подлюка высшей марки! – крикнул Петро. – Вот такие, как он, и мутят всегда Украину и нас, украинцев, позорят.

- Такие везде есть! Среди русских тоже, и мы все сегодня одного такого холуя видели! – Сергей с пре­зрением посмотрел на рыжего. – Такие предатели все одной национальности – фашистской подстилкой называются. У предателя нет ни Родины, ни братьев, ни друзей. И нас с тобой, Петро, им лбами столкнуть не удастся!

Продолжение следует.

Источник: Крутов С.М. Право жить!: Стихи. Повесть. Рассказы. М., 2003.