О. Киселло
Когда очередь дошла до нашего барака, мы поплелись той же дорогой, что и предыдущие партии, и увидели жуткую картину: обочины были устланы тру¬пами. Стоял март, мокрый снег налипал на деревянные колодки и не было сил отрывать их от земли. На этапе нас совсем не кормили, и многие падали без сил. Упавших пристреливали, не давая подняться.
В.Н. Бугайский
Для меня решение Сергея Владимировича было, как гром среди ясного неба. Мне было двадцать восемь лет. В ОКБ я проработал всего шесть лет, С.В. Ильюшин казался мне недосягаемой величиной, и вдруг стать его заместителем, в голове это даже не укладывалось… Времени на раздумья не было. Это был жизненный шанс, и упустить его было нельзя. Я дал согласие.
Нина Крутова
Я вижу его презрительно улыбающееся лицо и злые холодные глаза, слышу голос хозяина, указывающего провинившейся собаке её место: «Германии нужны русская земля, леса, вода. Люди не нужны». Он указал на всех нас рукой, а затем на топившуюся плиту и произнес: «Все пш-ш!» И так несколько раз. Мама спросила, кто будет работать. Майор ответил: «Немцы – хозяева. Работают Англия, Франция, Италия. Славяне плохо работают.
В.Н. Бедненко
Все было очень организованно, никакой паники, никаких криков и беготни. К школе подъехали автобусы, мы уже были в школе, нас загрузили в вагоны пассажирские, не товарные. Родители были в курсе, куда нас везут, нас снабдили сахаром, мукой, выдали такие бумажки с именами, адресами. Первый раз нас вывезли под Ленинград на станцию Бурга на реке Мста.
Оля Семенова
Школа № 249 и следующие школы, в которых я училась, составляли единую систему, вводившую детей и подростков всесторонне подготовленными к жизни в стране, такой, какой она была в то время, сначала военное, потом мирное, но всегда сильно идеологизированное. К этому последнему обстоятельству надо было хорошо приспособиться, чтобы прожить нормальную для того времени жизнь. Надо было знать, что и как понимать, что можно и чего нельзя говорить
А вот в песне той, в тех простых словах о земле, жирной, как масло, о хлебах, с головой закрывающих тебя, было что‑то… Я даже не знаю, как это назвать. Толстой называл это скрытой теплотой патриотизма. Возможно, это самое правильное определение. Возможно, это и есть то чудо, которого так ждет Георгий Акимович, чудо более сильное, чем немецкая организованность и танки с черными крестами.
Сашу принесли в детский дом из госпиталя, вместе… с костылями. Саше было лет 11-12. У него не было руки почти до локтя и ноги тоже не было, почти до колена. Мама и братик умерли от голода, Саша зашил их в простыни и отвез их по очереди туда, где складывали трупы. Возвращаясь домой, Саша попал под обстрел. Руку оторвало, ногу размозжило так, что пришлось ампутировать почти по колено.
По ночам жители были дома или в бомбоубежищах, так что никаких решений по поводу объявляемых по радио воздушных тревог или артобстрелов им принимать не приходилось. Днём во время воздушной тревоги или артобстрела дворники и специальные дежурные требовали, чтобы прохожие с улиц заходили под арки над проходами во внутренние дворы домов («загоняли в подворотни») или в бомбоубежища, если они были близко. Там полагалось дожидаться «отбоя».
С.А. Ахтямов
Первый бой произошел под Оршей. Танки наши прорвались вперед. А немец, видимо, с фланга ударил по нам. Возле села Староселье. Едва успели мы с Иваном окопаться, чешет танк, к нам бортом. Я подпустил его метров на двести пятьдесят – ударил! Вижу: вспышка! Значит, попал, но он движется… Ударил еще и еще! Поджег.
Г.Б. Удинцев
Ударило волной зенитного разрыва, забарабанили по плоскостям осколки, и швырнуло машину в крутой крен. Сорвалась цель с расчетного угла, и уже не попадут в нее наши бомбы. Юра кричит мне: «Бросай! Чего ждешь!» А я в ответ, ошалелый от новоиспеченной гвардейской гордости: «Бросать не прицельно не буду! Повторяй заход на цель!» В ответ кричит Юра: «Дурак, ты что, не видишь, как зенитки нас взяли! Сейчас собьют!»
Г.Н. Семёнов
Именно отец, предвидя голод, решил в августе-сентябре 1941 г. сделать возможные закупки на случай голода, пока еще в свободной продаже в магазинах были продукты питания. Мария Михайловна и мы с Валей ленились и даже стеснялись это делать, потому что официальная пропаганда осуждала любые запасы впрок. Они преследовались как проявление панических настроений и даже были объектом доносительства.
Если бы мы приняли бой в Дубровке, состоящей из деревянных крестьянских домов, без всяких укреплений, и на нас бы обрушился такой же огонь, как и на Муравьи, мы бы все погибли, а противник почти безнаказанно захватил бы и Муравьи и все последующие деревянные деревеньки. И таким образом выполнил бы свою задачу – расширить плацдарм до озера Ильмень. А дальше – прекрасное шоссе и железная дорога на Москву.
Все, что за века было порождено фантазией преступников, не сравнится с ужасом происходившего в германских концлагерях. Все, что до сего дня было написано об этом, не является преувеличением. Даже и то, что умирающие заключенные ели мертвых, и то, что людей убивали, чтобы использовать их кожу для переплетов книг или для производства оригинальных кожаных изделий.
Оля Семенова
Наша семья снимала комнату у поляка-шорника в доме сельского типа. В хозяйской семье было две дочери – Кристина 12 лет и Ядвига 5 лет. Они рассказали нам с Валей, что когда в Рутки-Коссаки вошла немецкая воинская часть, солдаты стали обходить дома и расстреливать мужчин, не явившихся на регистрацию. Обнаружив хозяина-шорника, немецкий солдат вывел его на его собственный огород и приготовился расстрелять.
Г.В. Смирных
Снова и снова переживал тяжелое время окружения, в котором не был виновен, а лишь являлся «стрелочником», отвечавшим за просчеты, тупоумие, самоуверенность в непогрешимости других… Снова и снова был окружен людьми, многие из которых даже борьбу за жизнь во имя победы над врагами ставили мне в вину. Отсидевшись в тылу во время грозных испытаний для страны, они выступали судьями тех, кто шел на смерть во имя Родины.
Выхожу на балкон. Вокзал горит. Домик правее вокзала горит. Там, кажется, была редакция какая‑то или политотдел. Не помню уже. Левее, в сторону элеватора, сплошное зарево. На площади пусто. Несколько воронок с развороченным асфальтом. За фонтаном лежит кто‑то. Брошенная повозка, покосившаяся, точно на задние лапы присела. Бьется лошадь.
Дата налёта была определена погодными условиями. В ночь на 13-е февраля метеорологи прогнозировали над Дрезденом ясное небо. Командование британской бомбардировочной авиации информировало Советскую Армию, линия фронта которой проходила в 150 километрах от столицы Саксонии. Во второй половине дня 13-го февраля с английских аэродромов поднялось 245 самолётов «Ланкастер» пятой эскадрильи бомбардировщиков для ночного налёта.
Д. Рябинина
Бомбежки были такими частыми, что жили мы в основном в погребе, а за водой к колонке, находившейся напротив нашего дома, приходилось не ходить, а бегать. Бегала обычно я, как самая быстрая. Самолеты налетали неожиданно, бывало, что и звук не сразу услышишь. Выручал нас рыжий кот, которого мы прозвали Сигнал: он слышал звук задолго до появления самолета и стрелой летел прятаться в погреб…
Тысячи пленных согнали вместе и погрузили в товарные вагоны. Тесно, как селедок в бочку натолкали. Да погнали эшелоны на север — восстанавливать Беломорканал. Две недели в давке, духоте, голодные. Привезли в Медвежьегорск. Жителям объявили: прибыл состав с полицейскими. Командуют: «Выходить!» А в нас градом летят булыжники… Вот это обидней всего было. Развели по баракам проверочно-фильтрационного лагеря № 0313.
С начала войны прошло всего две недели, но сводки с фронтов не говорили о чем-то угрожающим. Люди спокойно пасли скот, заготавливали траву, пололи огороды, занимались сельским хозяйством. Неожиданно со стороны станции Новоселье на нашей дороге, соединяющей Новоселье с Цапелькой, появилась пешая колонна советских войск. Все в летнем обмундировании, в пилоточках, с винтовками-трехлинейками через плечо.
