Дневальный барака, толстогубый, красноносый верзила Васька Прыщ, докладывал полицейскому Царькову:

- Господин полицейский! В бараке у пленного из вчерашнего этапа часы есть!

- Сколько раз я тебе, дубина, говорил, не называй меня полицейским, и тем более господином. Я есть шеф барака, выделенный для наведения порядка.

- Товарищ, шеф…

- Какой я тебе товарищ! – еще громче рявкнул Царьков. – Волк тебе в брянском лесу товарищ! Я шеф! Гражданин шеф! Понятно? Я бывший старшина роты, ты у меня смотри!

Самодовольно покручивая усы, щеголяя военной выправкой, Царьков молодцевато прошелся по каби­не барака. Под его грузной тушей гнулись половицы.

- А кто он, ты не узнал?

- Нет, гражданин шеф, от Сморчка слышал. Под­ходит ко мне, мол, плюгавенький и говорит: «Вы не знаете, кому здесь часы можно продать, ручные, ки­ровские?» Показал украдкой. От голода, дескать, дошел совсем. Только никому просил не говорить, боялся, отберут.

- А ну, сюда его!

Минут через пять перед Дарьковым, неловко пе­реминаясь с ноги на ногу, стоял высокий мужчина лет сорока, в серой солдатской шинелишке, с противогаз­ной сумкой, в которой находилось все его имущество.

- Садись!

- Ничего, спасибо!

- Садись, говорю! – самодовольно вытягивая ноги, обутые в начищенные до блеска хромовые сапоги, про­басил Царьков.  Пленный присел на край табуретки.

- Откуда сам-то?

- Из Тамбова.

- Военное звание?

- Боец. Красноармеец…

- В какой части служил?

- В артиллерии… вычислителем.

- Брось мне мозги заколачивать, что я не вижу, что политрук.

Пленный вскочил испуганно и возбужденно.

- Я же учитель… Математик… Какой же я…

- Ладно, ладно, – перебил его Царьков. – Прода­вать я тебя не стану. Ты вот что… Я слыхал – у тебя часы? Сколько хочешь?

- Какие? Откуда часы? Кто сказал?

- Я говорю еще раз, мозги не тумань! Давай говорить по-хорошему. Понятно? У тебя есть часы. Я их куплю. А будешь кобениться – так отберу.

- На это вы не имеете права, – вставая, ответил учитель.

- Ого! Гляди ты какой! Хватит! Не фордыбачься, сукин сын! Покажи часы, и сколько тебе за них? Да не бойся! Слово даю! Понятно?

Учитель пытливо и недоверчиво посмотрел на Царькова, минуту поколебался и все-таки неуверенно вытянул из карманчика гимнастерки тускло побле­скивающие никелем часы.

- На ходу?

- На ходу.

Царьков вынул с многочисленными лезвиями перочинный нож, отобранный у кого-то, и, неуклюже манипулируя толстыми пальцами, вскрыл крышку ча­сов, тряхнул их, наблюдая работу маятника, потом прикрутил до отказа заводную головку.

- На ходу, – подтвердил он. – Ну, сколько же тебе?

- Так я не знаю, как в таких обстоятельствах цену… Платил за них триста рублей. Деньги сейчас ничего не стоят. На продукты… Берег до самого черного дня. А теперь вот…

- Ладно, понимаю, – нетерпеливо перебил его «шеф». – Сколько?!

- Да я же сказал – на продукты…

- Где котелок?

- Вот он, – робко сказал учитель.

- Прыщ, налить дополна котелок! Булку хлеба и пачку маргарина прибавь. А насчет баланды, когда будет раздача, подходи ко мне каждый раз, будешь есть от пуза! И вообще на ноги поставлю.

Учитель изумленно развел руками.

- Да что вы? За идиота меня считаете? Мне за них немец-часовой и тот три буханки хлеба и три пачки маргарина давал.

- Я же тебе обещаю, что на ноги поставлю и на ра­боту, может быть, устрою.

- Никакой мне работы не надо, отдай часы! – по­требовал вдруг учитель.

- Что-о-о?! – с угрозой протянул Царьков.

- Отдай, говорю, часы! – возмущенно крикнул учитель.

- А-а-а, ты вот как! Ну что ж, получай! – и Царьков огромным кулачищем ударил учителя в подбородок так, что тот стукнулся затылком о стенку кабинки.

- Сладил, – сплевывая кровь, проговорил учитель.

- А это тебе еще на посошок!

Удар по шее – и учитель, ткнувшись лбом о фанерную дверь, вылетел из кабины в барак и упал на пол.

- Накормил? – насмешливо спросил кто-то из пленных.

Учитель медленно поднялся, молча вытер кровь рукавом шинели и как слепой побрел на свое место, в самый дальний угол барака.

- Что, дяденька, отобрали часы-то? – спросил его сосед, молодой, раненный в ногу солдат Леня.

- Отобрал, гад, – с болью ответил учитель.

- А вы их кому-нибудь еще показывали?

- Раздатчику, а он холуем у полиции!

- А вы, дяденька, не убивайтесь особенно. Черт с ними, с часами! Жизнь ведь дороже!

- Вот то-то и оно, что жизнь! Плох я совсем. Ноги начали пухнуть. Берег часы до черного дня. А оно вон как вышло, – учитель, повернувшись к стене, застонал и скрипнул зубами.

Наступил обед. Человек двадцать пленных, одетых в старую солдатскую форму вильгельмовских времен, подвезли к бараку повозку с кадками баланды.

Одну из кадок поставили около барака на снег и поехали дальше к другим баракам. Около кадки засу­етились двое с желтыми повязками на рукавах. Один, с черпаком в руке, покрикивая, устанавливал очередь, другой, наблюдая, стоял в стороне.

- Эх, горяченькая-то сейчас хорошо пойдет, – гово­рили в очереди.

- Спокойнее! Спокойнее! Давай по порядку! В кад­ке на сто человек. Вас здесь сорок, а шестьдесят сейчас в бараке лежат, – говорил стоявший в стороне полицей­ский в длинной кавалерийской шинели.

- Эй, Мишка! – уходя в барак, крикнул он раздат­чику, орудующему черпаком. – Давай поживей, пока не остыла.

- Успеем, – лениво ответил Мишка, прозванный Сморчком за свою привычку шмыгать носом. Попра­вив съехавшую на глаза шапку, он повернулся от кад­ки спиной к ветру и стал прикуривать погасшую па­пироску.

В это время стоявший в стороне от очереди худой и длинный, как оглобля, пленный подбежал к кадуш­ке, зачерпнул из нее полный котелок и бросился прочь. Сморчок повернулся и бросился за ним. Кто-то из оче­реди выкрикнул: «Налетай!» и рванулся к кадушке. Обезумевшие от голода, люди последовали его при­меру, боясь, что им ничего не достанется.

Полицейский в кавалерийской шинели бежал от барака с палкой:

- Стой, стервы! Стой! Бандюги проклятые!

Он стал колотить всех без разбора по головам, по рукам, по ногам, но тщетно. Минута возни – и на том месте, где стояла дымящаяся кадка баланды, расплы­лась огромная лужа.

Спасаясь от полицая, во все стороны разбегались пленные.

- Негодяи! Что вы наделали? Сами голодными остались и товарищей голодными оставили! Нет, не могу я. Не могу больше работать в этом собачьем ме­сте! – бешено кричал Сморчок.

- А чего ты не можешь? Барышня мне! – орал под­бежавший Царьков.

- Сейчас же иду в ревир, скажу, что заболел ти­фом. Пусть хоть в тифозный барак кладут. Разумных слов они не понимают, а бить я не могу.

- Ха! Инженер! – кричал ему вслед Царьков. – А ты с ними хотел по-интеллигентному говорить. Дура! Голодный – он хуже зверя, ему ни палка, ни пули не страшны! – закапывая снегом лужу баланды, ругался Царьков.

Через минуту в бараке началось побоище. Разъя­ренный Царьков выискивал виновных.

- Кто начал первым? Я вас спрашиваю!? Горячую пищу не давали два дня. И вот вам, пожалуйста. На­жрались и дружков накормили! Обижаются! Шефы плохие, бьют вас. Да как же не бить? Убивать таких!

- Вон тот рябой начал, – крикнул кто-то. Негоду­ющие возгласы неслись со всех сторон. – Вон тот тоже вся морда и шинель в баланде.

- А ну, всем строиться! Понятно? – рявкнул Царьков. И вот началась расправа. Получившие двадцать пять ударов по голому заду отползали в сторону со сто­нами и оханьем. На их место клали других.

Царьков находил все новых и новых виновников, пытавшихся укрыться среди лежачих.

И вот он подошел к тому месту, где лежал мерт­венно-бледный, с заострившимся носом учитель. Не­подвижно устремив глаза в потолок, он как бы не за­мечал творившейся вокруг него кровавой вакханалии.

- Эй ты, гусь! У тебя тоже морда в пуху? – пнув ногой учителя, крикнул Царьков.

- Нет, он не вставал, – приподнявшись, быстро и убежденно вступился за учителя Леня. – Он уже еле ногами двигает.

А, это тот! – узнав ограбленного, буркнул Царь­ков. Неловко помявшись, он добавил: – Эй, учитель, зайди ко мне вечером.

Учитель промолчал.

- Дяденька, а дяденька, – затормошил его Леня, – а вы давно не ели?

- Двое суток, сынок.

- А сегодня утром хлеб тоже не получали?

- Нет, отлучился я в то время по нужде.

- Дяденька, а у вас, поди, дома дети есть? – сочув­ственно спросил Леня.

- Есть, – дрогнувшим голосом ответил учитель. – Сыночек.

Из кармана гимнастерки он вынул пожелтевшее фото и долго смотрел на него немигающими, глубоко запавшими глазами. На карточке у густой развесистой березы стоял он сам, веселый, улыбающийся в белом костюме. А рядом с ним, держась за руку, маленький четырех-пятилетний мальчик в матроске удивленны­ми, широко раскрытыми глазами глядел на открыва­ющийся перед ним неизведанный мир.

Бережно завернув фото в бумажку, учитель убрал карточку в карман гимнастерки, и устало закрыл глаза.

- Дяденька, у меня от утра осталась порция хле­ба, – тихо, дрогнувшим голосом сказал Леня, – до обеда было, берег, да что-то нет аппетиту, может, ску­шаете, а?

- А ты как же? – приподнявшись на локоть, спро­сил учитель.

- Да я не хочу. У меня сегодня с желудком плохо. Запоносил. Угля наелся утром, меня научили, будто помогает, – доставая из противогазной сумки кусок хлеба, завернутый в тряпочку, и протягивая учителю, сказал Леня.

- Не врешь?

- Нет, дяденька, серьезно.

- Ну, спасибо! А к этому гаду ни в жизнь не пойду, хоть издохну. Пусть подавится моими часами.

Учитель дрожащими руками взял хлеб, поднес его ко рту, откусил и медленно начал пережевывать.

Леня глядел на него, и острая, щекотливая струн­ка задергалась во рту, наполняя его слюной. В желудке ретро и болезненно заныло. Учитель еще раз откусил, бережно подобрал упавшие на полу шинели крошки и щепоткой отправил их в рот, благодарно глядя на Леню. Проглотив слюну, стараясь не выдать голода, парень отвернулся от учителя и лег на правый бок лицом к стене.

- Ничего! Пусть поест. Ослабел. Да и обида ему: часы отобрали и избили вдобавок. А дома-то дети! – думал Леня, силясь отвлечься и заглушить ощущение голода. Светлое, теплое чувство нахлынуло на него. Стало легко и радостно, что пересилил себя. Он зак­рыл глаза и через минуту уснул…

Снился ему учитель, идущий по зеленой роще в белом летнем костюме. За руку он вел своего сынишку, а под их ногами шелестела сочная густая трава.

Источник: Крутов С.М. Право жить!: Стихи. Повесть. Рассказы. М., 2003.