Женщины на войне
Там тесно, душно. Ходячие раненые стоят, кое-кто сидит — на скамейках, на полу. У многих забинтованы и взяты в шины руки, ноги. Повязки потемнели, набухли, пропитались кровью. У некоторых раненых лица искажены болью. Один парень с культяшкой все твердит: «Как же это так получилось…» Видно, как трудно ему смириться с насильственным переходом от здоровья к страданиям.
Однажды в коридоре больницы я заметил очень солидную медсестру, которая пыталась залезть на хлипкую стремянку, чтобы заменить электрическую лампочку. Положение было угрожающим, и я бросился помогать. Был я длинный и худой, поэтому с легкостью произвел эту операцию, за что и получил первую благодарность.
Т.П. Глушенкова
На столе боец из 153-го артполка. Не успела сделать обезболивание — начался минометный обстрел. Все стоят на своих местах. Над больным растянули простынь, чтобы не сыпалось с потолка. Вот с шипением пролетает над нами мина. Вторая — недолет, но осколки со свистом пролетают над хатой. Страшно, но я же старшая и надо держаться! К счастью, обстрел вскоре прекратился и мы возобновили работу.
М.З. Богомолова
Всю войну трудно описать, но в памяти остались отдельные моменты и эпизоды. У каждого своя правда войны. Страх и тяжелый повседневный быт изнуряли солдат, особенно страдали девушки от такого невыносимого фронтового быта. Не проходило ни одного дня чтобы солдат не проявил личный свой подвиг в повседневной схватке с врагом, находясь на переднем крае.
А.В. Иконникова
Маленькие комнаты старого приемного покоя и прилегающие к ним длинные коридоры забиты ранеными. Они сидели на стульях и подоконниках, просто на полу, лежали на носилках и деревянных топчанах. В клубах густого махорочного дыма едва пробивался свет маскировочных ламп. Тяжкий запах неперевязанных гнойных ран и испарений давно немытых человеческих тел мешался с запахом свежего белого московского хлеба, густого горячего украинского борща со сметаной и кофе с молоком, которые разносили санитарки.
Н.Ф. Рогозина (Ускова)
Без связи никто не обойдется, и все зависит от точной передачи связиста. Связист обязан связь держать своими нервами. Нас, девушек, учили этому в войну. И мы смогли все это выдержать, вынести и стать даже «Отличными связистами!» А было так нелегко себя держать, чтобы не сорваться, не нагрубить, когда принимаешь: «Дай связь!», «Держи связь!». Ох, донесения, донесения! От которых, казалось, нет спасения.
И.В. Старикова
Когда я впервые увидела Степана Андреевича, он уже не был лежачим больным, мог потихонечку передвигаться, но из палаты еще не выходил, и однажды меня попросили принести для него книги. Когда задала ему вопрос, какую книжку принести почитать, он ответил: – Шекспира. В библиотеке Шекспира не было, но у меня была своя книга, огромной толщины, в сером переплете, которую я, представляете, дурочка такая, часто возила с собой.
Е.М. Руднева
Женя стала замечательным штурманом полка. Штурманы признавали ее авторитет, уважали, любили и выполняли все указания безоговорочно. Как штурману полка ей не полагалось много летать. Но Женя не могла не летать. Почти все молодые летчики свой первый боевой вылет совершили с Женей Рудневой.
И.А. Прокопенко
Присяга присягой, уставы уставами, а у нас еще и свое понятие о чести и достоинстве члена коллектива существовало. Это прежде всего — никакого нытья в работе. Перед трудностями не стонать, А слезам теперь, во время войны, не только Москва не верит… Хороший свод правил и требований был. Жестковатый, может быть, но по тем временам самый подходящий. Ведь трудности день ото дня росли.
О.В. Лепешинская
Шел 1941 год. Я хоть и давала концерты для отправляющихся на фронт и для наших раненых, но не хотела сидеть в тылу. Очень тянуло меня на фронт – не воевать, а помогать тем, чем могу. И для того чтобы меня пустили на фронт, Иван Семенович Козловский дал телеграмму Сталину с просьбой отпустить меня и его. И он нас отпустил.
Во время стоянки поезда была сильная бомбежка. Я выливала утку за раненым, дверь вагона была открыта. От одного бомбового удара взрывной волной меня выбросило из вагона и я потеряла сознание. Получила контузию головы и позвоночника. Очнулась от криков раненых, доползла до вагона, сделала себе укол морфия, чтобы снять невыносимую боль.
Л. Топунова
Сначала ей дали машину ЗИС, которая должна была подъезжать к самолёту задним ходом. Но Лида боялась нечаянно повредить самолёт и попросила дать ей полуторку. Полуторки подъезжали к самолёту бортом параллельно. Потом Лида возила лётчиков в дом отдыха и на обеды. Но эта обязанность ей совсем не пришлась по нраву…
Участвовала во всех без исключения операциях полка. Но больше всего в памяти остались события сражений под Нарвой. Шел 1944 год. Мартовской ночью разведчики получили приказ пробраться к деревне, занятой немцами, и взять «языка».
Наблюдая за вражескими позициями, обнаружила пулеметчика. Прицелилась и выстрелила. Попала или нет, неизвестно. Но когда вернулась в подразделение, то все уже знали, что я уничтожила врага. Все радовались, спешили ко мне с поздравлениями. А я плакала, потому что пришлось убить человека…
Бывало, сидишь в окопе и вдруг слышишь: «Сестра! Сестричка-а-а!» А вокруг все взрывается, горит, пули и осколки свистят. Вдавишься в землю и думаешь: «Все! Больше не могу!» А через секунду уже несешься навстречу людским болям и страданиям. Так что, думаю, храбрый да смелый не тот, который не боится, а кто умеет подавлять страх.
В один из дней приключилась беда. Группа раненых оказалась блокированной в подвале. Никто из медсанвзвода не мог пробраться в этот злосчастный подвал – простреливался буквально каждый сантиметр. Даже выглянуть из окон было невозможно. А в подвале раненые, нуждающиеся в экстренной хирургической помощи. Положение становилось катастрофичным, нервное напряжение военных медиков «зашкаливало»…
Сорок глаз смотрят на меня с надеждой и состраданием. Они понимают, что мне опять надо будет возвращаться в кромешный ад, за новой партией раненых. Понимают и то, что я приняла на себя тяжелейшую ответственность – любой ценой, даже ценой собственной жизни, проявлять милосердие и оказывать помощь страждущим.
Начался призыв тех, кто родился по 1923 год включительно. Я тоже пошла в военкомат, но военком меня выгнал, потому что я не подходила по возрасту — была на год младше. Путевку на фронт я получила, можно сказать, по знакомству: моя подруга, которая работала в исполкоме, приписала мне в документах лишний год. И в мае 42-го я ушла на фронт.
монахиня София
Нас, девчонок-радисток, было трое. Остальные мужчины: связисты, катушечники. Наша задача наладить самое главное — связь, без связи конец. Сколько в живых из нас осталось не могу сказать, ночью нас разбросали по всему фронту, но думаю, что немного. Потери у нас были очень большие. Меня вот Господь сохранил…»
Никаких сменных врачей, сестер, санитарок не было. Нервная система не выдерживала перегрузок от увиденного, от смертей, крови. Усталость в самом прямом смысле валила с ног. О сне мечтали, как о дорогом подарке. Но работали без ворчания и понукания – столько, сколько нужно. Ибо знали одно: мы нужны раненым, которые погибнут без нашей помощи.
