Взгляд с другой стороны
Я и несколько моих друзей шли вдоль короткой и узкой Обервальштрассе, которая ответвлялась от улицы Унтен ден Линден. То, что мы там видели, с небольшой разницей можно было увидеть на сотнях берлинских маленьких улочках. Искорёженный американский полугусеничный вездеход с регистрационными номерами СС лежал перевернутый, как и другая военная техника беспорядочно разбросанная за ним.
В ночь на 25 июля 1943 года был снова дан сигнал тревоги, предупреждавший об авианалете. Мой отец и я, как и всегда в последнее время вместе отправились к школе на Хердерштрассе, чтобы встретиться там с нашими товарищами. Проходя по Герихтсштрассе, мы услышали грохот орудийной атаки. Тогда мы заторопились, чтобы успеть туда дойти, но уже буквально через несколько секунд началась бомбардировка и тогда мы забежали в подъезд одного из домов.
Франц Уле-Веттлер
Прежде всего, стоит упомянуть об источниках, необходимых для исторических оценок. О немецких источниках не стоит долго говорить, так как их значительная часть десятилетиями находилась в руках у британцев. Британцы же очистили даже свои собственные архивы от всех документов, вплоть до самых незначительных, которые противоречили их официальной позиции. Таким же образом обходились они и с немецкой документацией.
Постепенно авианалеты и бомбардировки городов стали более частыми, и нам стало ясно, в какой опасности мы находимся, и то, что наш подвал может стать для нас могилой. Тогда мой отец решил выкопать для меня и мамы убежище, похожее на те, которые делались в первую мировую войну. Он постарался сделать его максимально уютным – насколько это было в его силах. Я тоже приложила к этому руку: сначала был выкопан широкий и глубокий лаз, так чтобы я и мама могли сидеть напротив друг друга.
Из опросов агентов вырисовывается следующая картина положения в Москве к началу марта 1942 г. В критические октябрьские дни 1941 г. резко проявился настрой населения против советского режима из-за несостоятельности советских органов власти, которые спасали себя, бросив население на произвол судьбы.
Обычные военные будни изменились. Всё чаще объявлялись добавки к обычному рациону питания. Однажды это были яйца, и не по одному на человека, а несколько. Поскольку наша небольшая семья за это время выросла на три человека, для нас эта добавка была предзнаменованием начала мирных дней в очень скором времени.
Смоленск казался брошенным. Промышленным объектам были нанесены огромные повреждения, то же можно сказать и о мостах через Днепр. Среди руин гордо высился, вздымаясь в небо, смоленский собор. По всей видимости, он почти не пострадал. Я пошел вслед за женщинами и стариками и, войдя в собор, поразился его красоте. Все выглядело в полном порядке.
Мы стояли на школьном дворе, каждый с маленьким пакетиком сахара. Нельзя сказать, что мы выглядели опрятно – наша одежда была старой и несовременной. Все одноклассники были худыми со впалыми щеками. Почти каждую ночь мы должны были по тревоге бежать прятаться в подвалы домов, но, несмотря на это, все мы радовались началу учёбы.
Мы знали, что на территории бывшего военно-тренировочного лагеря теперь были размещены русские военнопленные, которые использовались на работах по восстановлению зданий, повреждённых в результате бомбёжек. Нам было известно только это и мы ничего не знали о находящемся там лагере для военнопленных, в отличие от лагеря, находившемся в непосредственной близости от ж/д вокзала Баумхольдер на дороге, ведущей к вокзалу.
В начале декабря нас перевели в другой лагерь. Заключённые называли его Майерлагерь, по имени начальника лагеря, назначенного русскими. Этот лагерь пользовался дурной славой: плохие условия в старых деревянных бараках, плохое питание и ещё худшие условия работы. Бараки были переполнены, однако в них, по крайней мере, было тепло – в царившей там духоте.
Ведение боевых действий русскими, особенно в наступлении, характеризуется использованием большого количества живой силы и техники, которые командование часто вводит в бой безрассудно и упрямо, однако добивается успеха. Русские всегда славились своим презрением к смерти; коммунистический режим еще больше развил это качество, и сейчас массированные атаки русских эффективнее, чем когда-либо раньше.
Никогда нельзя заранее сказать, что предпримет русский: как правило, он шарахается из одной крайности в другую. Его натура так же необычна и сложна; как и сама эта огромная и непонятная страна. Трудно представить себе границы его терпения и выносливости, он необычайно смел и отважен и, тем не менее, временами проявляет трусость.
У кого-то может создаться ощущение, что мы неплохо проводили время. Но все не так просто. Главным стимулом служило желание выжить, которое давало нам силу и волю не сдаваться даже в тяжелейших ситуациях. Некоторые товарищи по плену нередко не одобряли нашу деятельность и указывали на то, что мы своим поведением даем русским основания считать, что сил у нас полно и мы можем выполнять даже еще более тяжелую работу.
Мы — уцелевшие — постепенно находили свой собственный ритм жизни и начинали приспосабливаться к русской ментальности. Не только шахтеры, но и рабочие из других бригад скоро заслужили уважение как специалисты, честно и добросовестно делавшие свое дело, при этом более порядочные, чем русские «коллеги». Если на нас начинали кричать, мы отвечали тем же. Что удивительно, тогда нас переставали погонять и принимались упрашивать.
Вчера утром неожиданно для всех пришел приказ об отправке. Теперь никто не хотел этому верить, когда нас собрали. Но это так. День прошел в обмундировке. Наконец пришло то, чего я ожидал, и я твердо верю, что еще придет. Наступает более трудное, но лучшее (если это подходящее выражение) время. Теперь предстоит показать: мужчина ты или трус. Я надеюсь, что это переживание будет для меня приобретением на всю жизнь; я стану более зрелым.
Эта сцена не имела места в реальности. В действительности, вечером 30 апреля 1945 года красное полотнище было вывешено из окна верхнего этажа расстрелянного здания парламента. Тем не менее, превосходная инсценировка Халдея возникает перед глазами каждого, кто вспоминает о падении Берлина.
Герхард Денглер
В Сталинграде сгорела моя привычная жизнь. Я видел трусливых генералов; врачей, получавших пайки за своих пациентов и съедавших их; священников, дающих последнее благословение и ощупывающих умирающего, не осталось ли у него чего-нибудь съесть или покурить. То есть весь тот привычный гражданский мир, в котором я родился и вырос, сгорел для меня в Сталинграде.
В ночь на 28-е июля 1943 г. произошел самый сильный авианалёт на Гамбург. Тогда мне было десять лет и я жила вместе с мамой и папой в Хаммерброок (Зюдерквайштрассе). Когда мы находились в бомбоубежище, в наш дом попала зажигательная бомба. Нам, к счастью, удалось забрать некоторые наши вещи. Так, совсем c небольшим количеством оставшихся вещей мы отправились к моей тёте в Хайденкампсвег.
По соседству рядом с нами был расположен небольшой гостевой дом, владельцы которого держали у себя молодую русскую женщину, из числа пригнанных на принудительные работы в Германию. Ей было не больше 20 лет. О ней было известно очень мало, только то, что она прибыла откуда-то с Чёрного моря, и что её зовут Надя.
Однажды вечером, как раз незадолго до окончания моего ночного дежурства, водитель доставил мне русскую пленную из числа пригнанных на принудительные работы в Германию. Она ждала девятого ребёнка. Я стала звонить, чтобы позвать дополнительную помощь, но ни до кого не смогла дозвониться. А я имела только теоретические знания по родовспоможению и самостоятельно могла оказать помощь лишь, в крайнем случае.
