Война на суше
А.С. Добров
Всюду лежали убитые и раненые. Кто бредит, кто лежит в воде и просит пить, кто просит перевязать, а кто, в здравом уме, просит пристрелить, так как сами уже обессилели настолько, что и застрелиться не было сил или личное оружие было изъято, чтобы не застрелился, а двигаться не мог из-за тяжелого ранения. Застрелился комиссар нашего дивизиона старший политрук Долинский. Я считал, что это преждевременно, бой не кончился, и еще не все потеряно.
Г.В. Смирных
В отношении к нам высокого начальства сквозило недоверие и, с каждым месяцем наших побед, оно становилось сильнее. Типичным был ответ: «Вот пусти тебя на передний край, а ты к немцам не уйдешь?». Помню пожилого уже младшего лейтенанта-комвзвода. «У меня за 1941-42 годы семь ранений! В моем теле до сих пор 11 осколков! Меня раненого, без сознания бросили под Айдаром, когда немцы были уже под Россошью, а теперь говорят – иди, искупай кровью свои грехи!».
В.А. Филимоненко
Внимательна выслушав мой доклад, маршал попросил показать место, где есть возможность визуально наблюдать расположение противника. Он также задавал вопросы о ночных и дневных его действиях. Отвлекшись от перископа, Александр Михайлович вынул из кармана цветной портсигар, закурил, предложил при этом папиросу и мне. Я с благодарностью принял его предложение, но закурить не решился.
А.С. Добров
Противник развернул пропагандистскую работу. Засыпал нас листовками с самолетов, в которых расписывал, что мы находимся в безвыходном положении, предлагая нам сдаваться в плен, обещал хорошее отношение, трехразовое горячее питание и извинялся, что у них мало столовых приборов, поэтому просил захватить котелки и ложки. осхвалял свою якобы непобедимую армию, ни слова не говоря о том, что эти «непобедимые» были нами разбиты под Тихвином, Москвой, и что они в битвах с Красной армией несут большие потери в людях и в технике.
Н.С. Хлопкин
Война застала меня за сдачей экзаменов первого курса Московского энергетического института. А первого июля 1941 года я уже ехал в составе комсомольского отряда МЭИ на Днепр, под Смоленск, рыть противотанковые эскарпы, строить деревоземляные огневые точки, ставить проволочные заграждения. В октябре 1941 года немцы прорвали нашу оборону на Вяземском направлении. Мы были потрясены беспощадной правдой войны, трудно совместимой с предвоенными понятиями.
Г.В. Смирных
Впоследствии меня всегда поражало, что отношение к окруженцам меняется к худшему по мере удаления от переднего края. Это объяснимо – на переднем крае все понимают, что любой может очутиться в такой беде, может быть, даже в худшем из худших – в плену. Да и тот же Ильин… сколько его коллег-особистов побывало в Харьковском котле! Но чем глубже в тыл, тем больше «героев», все знающих, всем все советующих-вменяющих, но никогда под пулями не бывавших.
А.Д. Тимофеев
Когда стали приближаться к Одессе, противник усилил свои действия. Авиация беспощадно бомбила наши боевые порядки. Одни самолеты улетают, другие появляются, сбрасывают на наши головы бомбы, пустые бочки с отверстиями или куски рельсов. Эти бомбежки действуют на психику. Стараешься голову спрятать. Не лучше и от обстрела артиллерии и минометов. Вот в это время так быстро редеют ряды роты, гибнут и получают ранения солдаты. Здесь было страшно.
Ежедневно противник бомбил нас с воздуха, накрывал артиллерийским и минометным огнем, пытался выбить с оборонительных рубежей. Мы не только недоедали, но и недосыпали, за день изматывались так, что в темноте, когда авиация не бомбит, а артиллерия и минометы ограничиваются редкими налетами по площадям, в минуты затишья в окопах слышится стон людей. Стон не раненых, а пока еще внешне здоровых, в основном молодых людей, в большинстве своем в возрасте от 18 до 35 лет.
Владимир Иванов
В Москве с 20-го октября ввели осадное положение. Началась массовая эвакуация населения на восток, а оттуда переброска войск. Первыми на защиту Москвы прибыли дивизии В.И. Полосухина и Панфилова, моряки-тихоокеанцы, амурчане, волжане, бойцы с Каспия, кавалерийские корпуса А.П. Белова, Л.М. Доватора, О. Городовикова, подпольщики и партизаны, курсанты военных школ и училищ.
Н.Е. Лупинос
Неожиданно меня вызвали в голову колонны. Прибыв туда, я увидел среди командования батальона офицера, который был у нас ночью. В руках он держал приказ, в котором говорилось, что в связи с тем, что противник начал распространяться на правый берег реки Москва, давалась команда мне, то есть второй стрелковой роте, изменить маршрут движения, повернуть на северо-восток, выйти в район деревни Власово и занять ее. Устно было дополнено, что в случае неудачи, роте двигаться в населенный пункт Троицкое.
Н.Е. Лупинос
Каждый был занят своими мыслями о предстоящих боях. В те дни гебельсовская пропаганда обрушивалась на нас со всех сторон, вся местность была засыпана фашистскими листовками. На листовках Сталин был изображен во всех видах, даже в виде пса, зажавшегося в угол и воющего о «последнем нонешнем денечке», а Гитлер был изображен с баяном, играющим и поющим: «Широка моя страна родная». В листовках, здесь же, обещали все блага тому, кто сдастся в плен был написан и пропуск, штык в землю.
Я собрала документы из карманов ребят, передала комиссару. Записала их имена, но список, к сожалению, не сохранился: сгорел в землянке в Польше вместе с гимнастеркой. Комбат сидел на пне, закрыв руками лицо. Комиссар написал донесение и велел мне отнести его на КП дивизии. А сам взял две лопаты, одну подал комбату. Вдвоем, молча, они пошли копать могилу.
Г.В. Смирных
Собираюсь с силами и выхожу на улицу. Какое странное ощущение – в первый раз за многие месяцы я вышел днем под взгляды людей. Кажется, что из каждого окна на меня уставились много глаз (а так и было, ведь каждый новый человек на хуторе – новость, событие, подлежащее длительному обсуждению!), а я с седой бородой, с длинными давно не стриженными волосами, в грязной и рваной кустине, в остатках кирзовых сапог на босу ногу … голый, ну просто совсем голый человек.
А. Шаболовский
Истребительные комсомольские отряды – так назывались небольшие подразделения, формировавшиеся в райкомах комсомола под покровом строгой секретности, в то особо тяжелое для столицы время. Их штаб-квартира располагалась в угловом доме на Трубной площади. Старый двухэтажный дом с просторными подвалами, где хватало места и небольшим казармам, и учебным классам, и даже тиру. В верхних этажах, над землей, – тихое учреждение: «Дом крестьянина» называлось, а в подвалах шла своя напряженная жизнь.
Жалеть в данном случае – не копать землянку, все равно через 2–3 дня мы отсюда уйдем вперед, как-нибудь перебьемся, а в итоге за одну ночь, если не замерзнем до смерти, то все равно утром будем измученными и к войне непригодными. Беречь же – это построить землянку, хоть 3–4 часа да поспать, отдохнуть и сохранить боеспособность. Кроме того, может быть и бомбежка, и артобстрел, и на голом месте потери будут больше, а если зарыться в матушку-землю, то, что называется, голыми руками нас не возьмешь.
Г.В. Смирных
Не было подъема на риск, старались мы все вернее рассчитать и выйти из окружения без риска… а такого на войне не бывает! Ну и еще надо понимать одно. То был период войны, когда нас крепко били. Радостей побед мы еще не испытали, уверенности в себе было мало. Если бежали целые армии, то, что могли поделать 9 человек с 3 пистолетами и одним автоматом? Были мы подавлены циркулирующими и умело насаждавшимися немцами слухами. Не было связи с нашими, не было ни малейшей возможности узнать, что реально творится на фронте.
А. Сергеев
Нашей третьей батарее приказали защитить от бомбовых ударов станцию Вильнюс. С тыльной стороны вокзала был высокий курган из глины и песка. Командир батареи капитан Кириков приказал на этом кургане установить мое орудие для стрельбы по осветительным бомбам. Орудие пришлось тащить на курган всей батареей при помощи канатов. К вечеру я с расчетом оборудовал глубокую огневую позицию и все тщательно проверил…
Враги пришли к нам за тысячи километров. У них есть артиллерия, авиация, танки, и многое другое в достатке. Мы видим их цели, которые держим на прицеле, а снарядов нет. До боли в сердце обидно, как же так случилось, что мы не имеем снарядов? Немцы же смеются над нами, сбрасывают с самолетов листовки, наши самолеты «У-2» называют «рус фанера». Рисуют карикатуры: С. М. Буденного верхом на детском деревянном коне-качалке с деревянной шашкой в руках, а К. Е. Ворошилова – с детским ружьем, заряженным пробкой на шнурке.
Г.В. Смирных
Пусть мы сейчас не в строю, пусть мы жалкие, затравленные зайцы-окруженцы, судьба которых может зависеть от какого-нибудь бдительного немецкого кашевара, но мы чувствуем, что не все потеряно и мы еще поговорим языком оружия с проклятыми фрицами. Даже если мы и погибнем, то за нас отомстят этим «завоевателям». И еще мечты … а вдруг есть способ связаться с летчиком, а вдруг он приземлится и перевезет нас через линию фронта… Но летчик улетает, в хутор не зайдешь, немцы успокаиваются, хотя костров более не разводят.
С.А. Стариков
11 марта 1943 года мне перебили левую стопу, потери были большие, эвакуировать в светлое время было трудно, невозможно было формировать санитарные эшелоны. В пути нас начали бомбить, под Бологое погибли несколько десятков раненых. Медицинские работники поезда рисковали собой, чтобы спасти раненых, невзирая на смертельную опасность.
