Плен

Все, что за века было порождено фантазией преступников, не сравнится с ужасом происходившего в германских концлагерях. Все, что до сего дня было написано об этом, не является преувеличением. Даже и то, что умирающие заключенные ели мертвых, и то, что людей убивали, чтобы использовать их кожу для переплетов книг или для производства оригинальных кожаных изделий.

Тысячи пленных согнали вместе и погрузили в товарные вагоны. Тесно, как селедок в бочку натолкали. Да погнали эшелоны на север — восстанавливать Беломорканал. Две недели в давке, духоте, голодные. Привезли в Медвежьегорск. Жителям объявили: прибыл состав с полицейскими. Командуют: «Вы­ходить!» А в нас градом летят булыжники… Вот это обидней всего было. Разве­ли по баракам проверочно-фильтрационного лагеря № 0313.

маршал А.Л. Папагос

В Кёнингштайме находились в заключении очень многие генералы из разных стран: было сорок французов, среди которых Конде и Буре, пять голландцев во главе с их маршалом Винкерманом. Со всеми ними за время нашего там пребывания нас связали узы дружбы. Общение и беседы с ними были весьма интересны.

Словно животных, загрузили в товарные вагоны и куда-то отправили. Куда? Мы терялись в догадках. Мне было очень страшно. Я думал, что нас везут на расстрел. Почти так и вышло: нас доставили в Саласпилс. Самым страшным был первый день. Нас раздели, затем загнали в душевые и начали мыть хлоркой. Потом выдали робу, и мы стали похожи на сотни остальных заключенных…

Ф. Милютин

Что творилось во время массового отступления войск, трудно передать словами. Транспорта никако­го. Было, правда, несколько конных повозок для ране­ных, боеприпасов и провианта. Разрозненными груп­пами, вначале большими, шли мы на Восток. Шли пре­имущественно ночью, иногда проходили до 80 км, а днем сваливались от усталости, не было сил даже дой­ти до полевой кухни за горячей пищей.

Во время вой­ны, в 1942 году, немцы устроили в Вырице концентрационный ла­герь для детей. Те, кто выжил, вспоминали о вырицком концлагере так: «День начинался с криков, с того, что по палатам бежит надзиратель Вера в чёрной форме с широким ремнём, осматривая постель, и кто провинился, того нещадно бьёт плёткой…»; «Мы работали в лесу и на полях с надзирателем, немцем Бруно, он ходил с плёт­кой и наказывал…»…

В.А. Дергачёв

В День Победы 9 мая 1945 г. к нам пришёл утром немец электрик Пауль и сказал, чтобы мы пришли к нему в дом послушать передачу из Москвы на русском языке. Когда мы пришли, главное уже было сказано. Москва ликовала, была неописуемая радость всего народа-победителя. Нашему восторгу не было предела. Ощущение было такое, как будто мы родились заново, но уже понимающими, ходячими и говорящими.

Иван Дергачёв

Оказавшись в начале войны в немецкой оккупации, мы мужественно переносили голод, холод, моральный, физический и материальный ущерб. Сейчас воспоминания о войне вызывают слёзы. Когда по телевизору показывают людей за колючей проволокой в немецких концлагерях: взрослых, старых и детей, сердце обливается кровью, это невольно напоминает о том, что и мы были с ними на положении узников немецких концлагерей.

А.А.Петров, 1982 г.

Я был маленький и не мог осознать глубину и ничтожную вероятность возможности этой встречи. Но передо мной стояла моя мама. Собаки, удары резиновых жгутов, запах сожженных людей, трупы истощенных узников, мой крик на весь лагерь Майданек, когда уходила от меня моя мама; невозможность уйти от расстрела, когда фашисты отступали. «Мама, как же ты осталась жива?» Я плакал, сердце мое колотилось.

Жили в постоянной тревоге, не зная, что будет завтра. К февралю у всех кончились припасы, начался голод. Умерло много народу, особенно среди тех, кто при немцах не работал. Умерли от голода наш папа, дед и дядя — папин брат. Мама осталась одна с четырьмя детьми. Я была самой старшей, остальным было десять, четыре и два года.

Дети были очень ослаблены. После малейшей царапины у них образовывались незаживающие язвы, особенно на ногах. Я попросила у лагерного врача бумажные бинты, вату, лиг­нин, перекись водорода, марганцовку, рыбий жир и ихтиоло­вую мазь. В первое время приходилось делать до сорока перевязок в день, постепенно их количество уменьшилось.

Не сразу привык я к нормальной жизни. Даже лечь в чистую постель не ре­шался. Казалось, что это не для меня, и невольно оглядывал комнату в поисках охапки соломы где-нибудь в углу. Труднее всего было заставить себя смотреть людям в глаза: в лагере такое всегда кончалось скверно. Мама, наверное, с год приучала меня не отводить взгляда от человеческих лиц, ведь добрых-то людей все-таки больше…

Проснулся дядя рано и услышал, как по улице двигается большая масса людей с повозками и автотранспортом. Он решил, что это отступает какая-то наша часть, и стал быстро одеваться, чтобы присоединиться к ней. В этот момент входит хозяин дома, а с ним немецкий фельдфебель с автоматом. Немец направил на дядю автомат и стал что-то кричать по-немецки. Дядя немецкого не знал, но понял, что немец берёт его в плен.

В. Белоусова

Начались у меня предродовые схватки, тридцатого июня, женщины просят солдат – охранников выпустить меня, на большой живот мой показывают, маячат им – в больницу, мол, надо, отведите. А те оружием грозят, кричат что-то. В конце концов, один из них под ружьём повёл меня в городскую больницу. А мне уже невмоготу.

Ночью деревню неожиданно заняла крупная гитлеровская часть, нас захватили в плен. Безоружных согнали на деревенскую площадь, поставили в ряд. Три фашистских автоматчика подошли к первому в шеренге – это был Петр Лебедев. Отвели к стене сарая и дал очередь в упор… Мы стали прощаться друг с другом.

Освобождение пришло рано утром. Охрана сбежала в 4 часа 30 апреля. Измученные неволей и голодом узники высыпали на плац, посреди которого расположился бассейн. После короткого митин­га весь лагерь с песнями и шутками подался в Нойаубинг. Очень хотелось увидеть освободителей. Поселок было не узнать. Из окон, дверей, с балконов, чер­даков – отовсюду свисали, болтались на ветру белые флаги.

Бронислав Шайков

Немчикам хотелось насладиться беспомощностью жертвы. Они жаждали сделать из русского куклу, мишень для упражнений. Им нужен был русский с целью демонстрации превосходства. Это их рейх. Это их земля. Это их Нойаубинг. Это их магазин. Здесь они делают что хотят. С русскими…

Зачем этой женщине с двумя детьми потребовалось устраивать такой рискованный праздник для военнопленных? Многих она давно уже была обязана выписать и отправить в лагерь, а она придумывает им всё новые и новые болезни, на свой страх и риск задерживая их в больнице. Конечно, этот праздник не подвиг, но это первый шаг к подвигу, который помогла сделать этим людям Савинова Анна Дмитриевна.

Под мобилизацию попала сестра, которой было 17 лет. Но она находилась с братишками в тифозной больнице, а старосте надо было выполнять разнарядку, вот он и приказал полицаям забрать меня, пятнадцатилет­нюю. Я шепнула маме «Все равно убегу». Полицай как – будто понял, что я сказала и говорит мне: «Попробуй бежать, расстреляем и мать и всех щенков».

М.С. Дюкова

Плохое питание, непосильный труд и жестокое обращение уничтожали личность и превращали людей в рабочую скотину. Без причины любого из нас могли отправить в газовую камеру. Много мы страдали и были свидетелями страшной жестокости фашистского режима. Тяжело было смотреть, когда на фабрику водили узников из концлагеря Дахау в сопровождении полицаев с овчарками.