семья Груздевых

Н. Груздева

После войны мы выстаивали многочасовые очереди за мукой серого цвета и за сахаром, школьники пропускали уроки, это была уважительная причина. Не помню маму с папой в очередях, они были на работе, я стояла с няней моей маленькой сестренки, сама она лежала в высокой коляске. Очереди двигались медленно, продавцы развешивали товар из мешков, чем больше пустел мешок, тем ожесточеннее становилась очередь: «Хватит нам или не хватит? Стоять дальше или уходить? Поднесут еще или не поднесут?»

Н.А. Груздева

Не думайте, что здесь вас ждет глубокий анализ эпохи, это дело историков. Мне хочется перенести на бумагу лишь свои впечатления. Я пошла в школу в 1944 году, а в декабре предыдущего года был утвержден Государственный гимн Советского Союза вместо «Интернационала». Из-за него мы приходили в школу за полчаса до начала уроков, выстраивались в зале колоннами – попарно и поклассно, потом вместе с учителями громко пели новый гимн. Каждый день!

Новогодняя ночь 1943 г. Валя уже вдова, ее дети — сироты. От Саши давно нет писем. Неужели и я вдова?.. Я сижу одна и плачу. Пересмотрела его фотографии, залила их слезами. В школе дела не ладятся. Ребята ненавидят друг друга, издеваются друг над другом, ненавидят учителей, школу, учебу, книги, знания. Когда кончатся муки и наступит ли вообще жизнь?

Н.Груздева

Когда мы впервые вошли в нашу темную квартиру, мама со слезами на глазах стала меня спрашивать: «Ты дедушку помнишь, помнишь?» Я ничего не помнила из «до войны». В комнате дедушка заклеил окна крест накрест полосками, вырезанными из газет, и стекла в них не разбились. В кухонном окне стекол не было, оно было забито досками. Хотя дверь нашей квартиры была запечатана, внутри царил полный хаос. Кроме кое-какой мебели и книг, почти ничего не осталось. Многое было разворовано.

А. Груздев

Папа говорил, что поначалу, когда панически отступали и сдавали пригород за пригородом, настроение было самое упадочническое. Зачем что-то делать, если завтра умирать? А папа был командир, хоть и не очень высокого ранга, он чувствовал ответственность за своих подчиненных. И он решил начать с малого: однажды утром приказал, именно приказал – всем бойцам мыть лицо и руки, а также бриться. На него посмотрели с недоумением, живем в полевых условиях, что за интеллигентские выдумки. Казалось, никто не думал подчиняться.

Был теплый солнечный день, мама осталась на даче, а папа со мной, почти четырехлетней, пошел в Шуваловский парк, и мы там играли в индейцев. Папа посадил меня на плечи, мы шли и громко распевали недавно появившуюся песню «Три танкиста, три веселых друга, экипаж машины боевой!» Вместо «экипаж», я громко выкрикивала «анипаж», чем папу очень забавляла. Навстречу нам попалась женщина, она с удивлением посмотрела на нас и сказала: «Вы, что, не знаете – война началась».

1942,3 апреля. Я уже писал тебе о том, чтоб ты меня ждала, но не жди скоро. До конца войны далеко, и я, конечно, скоро не вернусь. К войне настолько привык, что удивлять бомбежками, артогнем, минометным и пулеметным огнем она уже перестала.

1942, 26 марта. Тревога за тебя и за папу — не знаю, жив ли он — как-то пода­вила меня в последнее время. А на улице такая ослепительно-голубая весна. Я часто смотрю в твою сторону — на запад. Ты, папа, Ленинград… По всему и по всем так стосковалось сердце. Но ты не волнуйся за меня и не беспокойся — к этой тоске могли быть прибавлены многие другие муки — я это понимаю, и я справлюсь.

Письма я тебе пишу плохие: некогда, устал и маленько огрубел. Ты меня простишь за это. От меня ты сейчас не получаешь писем, т. к. я с 4 по 22 или 23 тебе не писал. При подобных промежутках не волнуйся. Если нет писем, это еще ничего. Я уже писал тебе, что если что-либо случится, тебя в неведении держать не будут. Я в дивизии старожил, каких немного, и меня многие знают.

Наш Новый год материально мы не можем отметить. Все идет, как всегда. Хотелось бы получить от тебя письмо, но по­чта наша за нами не поспевает, и писем я не имел уже более недели. Все, что я пишу тебе, не имеет строгой последователь­ности. Происходит это по ряду причин: темно, тесно, холодновато, я устал и пишу урывками. Мне хочется послушать хотя бы немного музыки, пения, хо­роших стихов, прочесть хорошую книгу…

3 декабря 1941 г. Думал вот-вот от тебя пойдут письма, как вдруг известие: «немцам сдан Тихвин». Опять преграда. На днях я потерял своего чудного шофера, с которым проез­дил около 3 месяцев: есть много оснований предполагать, что он погиб вместе с машиной. Жаль безумно, прекрасный был парень.

1941, 18 октября. Еще и еще раз перечитываю твои письма. По не­которым письмам вижу, что ты держишься молодцом, но на не­которых видны следы твоих слез. Не надо убиваться, милая. Помни, что сейчас страдают миллионы, и мы с тобой далеко не самые несчастные. У нас с тобой только одна дочурка, и воспи­тать тебе ее легче, чем большее количество детей…

Ввиду того, что письма идут недели по три, полу­чается какое-то странное от них впечатление. Получаю от тебя письма, писанные тогда, когда я был еще в тылу, а вот уже ме­сяц, как мы на передовых. Как много, кажется, прошло времени с тех пор. Когда-то я писал тебе о том, чтобы ты прислала мне посыл­ку. Не нужно. Рукавицы я купил, ножиков у меня уже два. В остальном я всем обеспечен.

Письма от тебя еще не получил, но получил теле­грамму. В Ленинграде, хотя я там не был после вашего отъезда, все по-прежнему: фашисты до него не долетают и, ве­роятно, не долетят. В моем положении все по-прежнему. Целые дни стреляю, пока на стрельбище. Сегодня стрелял из 5 видов оружия.

Первые письма друг другу наши будущие папа и мама нача­ли писать еще в мирное время, в 1933 году. Тогда они оба только что закончили первый курс Ленинградского государственного педагогического института им. А. И. Герцена, где учились на факультете языка и литературы. В 1935 году они поженились и стали жить одной семьей с родителями нашей мамы, Полиной Викторовной и Иваном Гаспаровичем.