Письма с фронта

Я не знаю, получила ли ты мое письмо, которое послал сразу же по получению твоего адреса от Вали. Сколько было радости, когда я узнал, что ты эвакуировалась из Смоленской области. Ведь до этого я столько передумал, что просто спаса нет. Меня очень беспокоило, что ты осталась в деревне, а немецкая оккупация ничего хорошего не обещает.

Не успел Молотов договорить своей речи, как по улицам люди побежали в магазины. Когда мы ехали в кино, везде были видны длинные очереди. К булочным невозможно подойти. Мы поехали не пообедав, захотели поесть, но ничего нельзя было купить. Очереди стали даже за горячими пирожками. Это была паника.

Дикий ветер мечется во мраке, Пыль морозная острей ножа… В ожиданьи штыковой атаки Я лежу у стенки блиндажа. Ты не раз взгрустнешь, в разлуке плача, Ты все ждешь с полей войны бойца. Вот опять перед атакою горячей Перебрал всю жизнь я до конца.

Во многих письмах, даже «треугольниках», скреплен­ных мякишем хлеба, пересылались вложения — крупные денежные купюры — по 30 или 50 рублей. Мы читали такие письма более внимательно и, если в них не было ссылки на пересылаемые деньги, изымали. За день таких бумажек набиралось много.

1942,3 апреля. Я уже писал тебе о том, чтоб ты меня ждала, но не жди скоро. До конца войны далеко, и я, конечно, скоро не вернусь. К войне настолько привык, что удивлять бомбежками, артогнем, минометным и пулеметным огнем она уже перестала.

Снова мне придется написать несколько строк, чтобы так или иначе закончить этот дневник. С тех пор как сделана последняя запись, прошло много времени и произошло немало событий. Автор этого дневника не попал снова в бой, так как 26 февраля 1942 г., возвращаясь из разведки, попал под бомбежку и был ранен в ногу.

1942, 26 марта. Тревога за тебя и за папу — не знаю, жив ли он — как-то пода­вила меня в последнее время. А на улице такая ослепительно-голубая весна. Я часто смотрю в твою сторону — на запад. Ты, папа, Ленинград… По всему и по всем так стосковалось сердце. Но ты не волнуйся за меня и не беспокойся — к этой тоске могли быть прибавлены многие другие муки — я это понимаю, и я справлюсь.

Живем в лесу, в шалашах из еловых веток, жаримся возле костров. За последнюю неделю ваша Наталка так закоптилась, что стала похожа на цыганку. Даже был такой случай: после того как я умылась основательно теплой водой, один командир сказал: «Да вы, оказывается, светлая, а я считал вас брюнеткой». Вот какие дела!

Письма я тебе пишу плохие: некогда, устал и маленько огрубел. Ты меня простишь за это. От меня ты сейчас не получаешь писем, т. к. я с 4 по 22 или 23 тебе не писал. При подобных промежутках не волнуйся. Если нет писем, это еще ничего. Я уже писал тебе, что если что-либо случится, тебя в неведении держать не будут. Я в дивизии старожил, каких немного, и меня многие знают.

Н. Ковшова

Идти вместе в бой, вместе бить подлых гадов – фашистов, вместе победить – это самое лучшее, что можем мы желать. И так будет. Может быть, мы не будем стоять рядом плечом к плечу, но все-таки мы будем в одном ряду, ибо нас породнила война, породнило единство мысли и цепи. И где бы мы ни были, мы будем стремиться к одному – к победе.

Наш Новый год материально мы не можем отметить. Все идет, как всегда. Хотелось бы получить от тебя письмо, но по­чта наша за нами не поспевает, и писем я не имел уже более недели. Все, что я пишу тебе, не имеет строгой последователь­ности. Происходит это по ряду причин: темно, тесно, холодновато, я устал и пишу урывками. Мне хочется послушать хотя бы немного музыки, пения, хо­роших стихов, прочесть хорошую книгу…

12 декабря 1941 г. Дорогая Лидочка! Случайно узнала твой адрес и вот пишу. Как ты живешь? Как настроение? Я живу хорошо, настроение отличное. Очень хочется узнать что-нибудь о наших ребятах. Не пишет ли тебе кто-нибудь? Если пишет, то напиши мне, что и о ком ты знаешь.

3 декабря 1941 г. Думал вот-вот от тебя пойдут письма, как вдруг известие: «немцам сдан Тихвин». Опять преграда. На днях я потерял своего чудного шофера, с которым проез­дил около 3 месяцев: есть много оснований предполагать, что он погиб вместе с машиной. Жаль безумно, прекрасный был парень.

1941, 18 октября. Еще и еще раз перечитываю твои письма. По не­которым письмам вижу, что ты держишься молодцом, но на не­которых видны следы твоих слез. Не надо убиваться, милая. Помни, что сейчас страдают миллионы, и мы с тобой далеко не самые несчастные. У нас с тобой только одна дочурка, и воспи­тать тебе ее легче, чем большее количество детей…

Ввиду того, что письма идут недели по три, полу­чается какое-то странное от них впечатление. Получаю от тебя письма, писанные тогда, когда я был еще в тылу, а вот уже ме­сяц, как мы на передовых. Как много, кажется, прошло времени с тех пор. Когда-то я писал тебе о том, чтобы ты прислала мне посыл­ку. Не нужно. Рукавицы я купил, ножиков у меня уже два. В остальном я всем обеспечен.

Письма от тебя еще не получил, но получил теле­грамму. В Ленинграде, хотя я там не был после вашего отъезда, все по-прежнему: фашисты до него не долетают и, ве­роятно, не долетят. В моем положении все по-прежнему. Целые дни стреляю, пока на стрельбище. Сегодня стрелял из 5 видов оружия.

Первые письма друг другу наши будущие папа и мама нача­ли писать еще в мирное время, в 1933 году. Тогда они оба только что закончили первый курс Ленинградского государственного педагогического института им. А. И. Герцена, где учились на факультете языка и литературы. В 1935 году они поженились и стали жить одной семьей с родителями нашей мамы, Полиной Викторовной и Иваном Гаспаровичем.

Дорогая Валя! Опишу Вам, как мы жили это время. Летом 1941 г. мы жили на даче в Вырицах. Я только что защитил диссертацию. У нас были деньги, и я предполагал хорошенько отдохнуть. Ездил раз в неделю в город, а остальное время проводил, купаясь в Оредежи. Дача у нас была отличная. Об объявлении войны я узнал на пляже на берегу Оредежи. Сразу защемило сердце. Поехал в город.

Я жив и здоров. Мы привычные ко всяким положениям и не жалуемся на условия. Особо много расписывать не буду, т.к. нет времени, мы сейчас переезжаем на другую позицию, километра за 4 вправо, т.к. на старых двух стрелять уже невозможно, немцы здорово нас нащупали минометами и дальнобойной артиллерией.

С приветом и тысячей наилучших пожеланий в нашей суровой солдатской жизни. Недавно получил письмо от матери, где она писала о Вас, что получила Ваше письмо. Мать прислала адрес, я как раз лежал в лазарете своего полка и от излишка времени и скуки решил переброситься парочкой слов в несколько страниц. Лежу я здесь с детской болезнью малярией, свойственной мне по этой болотисто-лесистой местности.