Дети на войне
Дина Хмара
С великой, никогда не ослабевающей благодарностью вспоминаю жителей деревень в Западной Белоруссии. Жили они крайне бедно. Вот когда нам стало понятно, почему сельские люди по дороге в город не надевали обувь: они очень берегли её. Деревни были небольшие, поселения располагались близко друг от друга, через каждые три – пять километров.
Мама понимала язык завоевателей, так как была из тех немцев, предки которых еще при Екатерине II приехали в Россию. Но она никак не могла понять, что нужно нынешним немцам в России и почему они так жестоки по отношению к нам. Она часто потихоньку говорила мне: «Не может быть, чтобы это были немцы. Немцы не могут быть такими жестокими». Увы, ее старческий ум многого не мог понять.
Сразу же, как только выехали за город, открылась пугающая и страшная картина. Вдоль дороги лежали, не окопавшись, красноармейцы с винтовками. Было жарко, они лежали с оружием наизготовку, вид был удручающий: гимнастерки, мокрые от пота, в нашу сторону направлены их ноги, обутые в ботинки с обмотками, на головах сбившиеся пилотки. Я почти все время плакала, думала о папе, где-то он? Нахлынули мысли о том, что больше мы его не увидим.
Г.П. Стукалова
Помню, маленький приземистый, кажется, глиняный домик на окраине казахского города Кзыл-Орда, куда после больницы принесла меня мама. Именно принесла, так как в свои восемь лет после тяжелых болезней я была совсем недвижима и очень походила на учебное пособие по анатомии, то есть скелет, или как говорят в народе: кожа да кости.
Наша группа закончила мыться, пришла другая группа девочек, незнакомых. Подача воды кончалась. Из крана сочилась тоненькая струйка. Все с удивлением смотрели на меня и молчали. В двух словах воспитательница объяснила, в чем дело, и попросила смыть грязь. Она подвела меня к девочке, мывшейся на крайней скамейке, и незнакомая девочка набрала из своего тазика воды в сложенные лодочкой ладошки и вылила ее на мое плечо. Я шла от одной девочки к другой, получая воду из ладошек, испытывая щемящее чувство благодарности.
М.Г. Полубояринова
Помню, мама пошла на работу, а я ей говорю: «Мама, ты придешь с работы, а меня дома не будет». Она спрашивает: «А где ты будешь?». Я отвечаю: «Я с 5 этажа спрыгну». Мама мне отвечает: «Ты спрыгнешь, а тут блокаду прорвут, привезут булки и хлеб», я в ответ ей кричу: «Не надо мне булок, я хлеб хочу». Мысль: «Хлеб, хлеб, хлеб…» постоянно сверлила мозг. Мама ушла на работу, а я решила осуществить задуманное. Поднимаюсь на 5 этаж, а на 3 этаже открывает дверь моя подружка Люся.
Дениса привели в детский дом летом сорок второго, перед эвакуацией. Долговязый, толстогубый подросток был робок и неуклюж. Он отличался от всех своей настороженностью и замкнутостью и выглядел обиженным и виноватым. Денис часто озирался, словно выяснял, кто еще хочет его обидеть, и обидчики всегда находились. Особенно старался Ленька, задиристый и ехидный «шпаненок», готовый досадить всем сразу и поколотить каждого в отдельности.
Н.Т. Алексеева
Больше месяца мы находились в окружении, кольцо которого неумолимо сжималось. Нас ежедневно бомбили и обстреливали. Убило соседок Лену и Ольгу, а отец их умер от голода. Вокруг был настоящий ад, и люди молились, чтобы их убило. Только б не ранило. Раненым приходилось тяжелее всего. Их все прибавлялось, но эвакуация давно прекратилась. Раненые лежали на каждой кочке, тут же и умирали. Трупы разлагались на солнце, облепленные мухами, от них исходил жуткий запах.
К началу Великой Отечественной войны мне исполнилось пять лет. В первые дни ушел на фронт и мой отец. Остались мы с мамой, сестрой и стареньким дедом в недостроенном доме, жили в котором до 50-х годов прошлого века. Матерям некогда было заниматься нашим воспитанием: им приходилось работать и за себя, и за мужей. Дед стал учить меня плести лапти, брал с собой заготавливать лыко для них. Зимними вечерами сидели в потемках. Керосину привозили мало…
А.М. Осипова
Однажды отец пришел домой с телогрейкой и сапогами – его назначили в партизанский отряд. А семью, маму и четверых детей, ночью в конце сентября 1941 г. отправили в деревню Шахлово, где жили наши родственники. Там тоже было тревожно – недалеко проходила линия фронта. В каждой избе размещались по 18-20 бойцов. Спали на полу. Однажды ночью произошел трагический случай: вскочивший по тревоге солдат спросонья выстрелил прямо в избе и убил мою тетю Полю, спавшую на кровати с 9-месячным ребенком. Она только и произнесла: «Ребята, что же вы делаете?»
Поздно вечером возвратился Саша, один, на костылях. Что случилось? А ничего не случилось. Он не отстал от своей группы, не потерялся. Он решил остаться в Ленинграде. Он так и объяснил, что не может покинуть свой город. Его уговаривали поехать с очередной группой детей, но напрасно! В своем решении Саша был непреклонен. Вскоре он ушел из детского дома, попрощавшись с каждым из нас. Почему ушел? Он хотел работать. В годы блокады на заводах работали подростки Сашиного возраста, но ведь у них были ноги, а наш Саша…
П.Г. Михайлов
В апреле 1945 года в небе одновременно появилось до 300 самолетов, заслонивших солнце. Они бомбили и сбрасывали листовки на немецком языке: «Уходите, здесь будет мертвая зона!» Военнопленных немцы куда-то увели, а мы с мамой убежали через канал. Маму ранило. Мы с Ваней с трудом вытащили ее на берег. В тот день от бомбежки пострадало около 10 тысяч человек.
Галина Морозова
Привезли нас в Литву в концлагерь «Алитус», поместили в барак с двухъярусными нарами из сетки. Холод был страшный, голод – кормили нас отвратительной баландой. Некоторые сердобольные литовцы подходили к ограждению лагеря, чтобы бросить нам хлеба, но это не всегда удавалось – всё зависело от охранника: «добрые» разрешали передать еду, а остальные отгоняли литовцев, угрожая автоматом. Но больше всего донимали блохи, их там было полно. Кусали так, что спать было невозможно. В бараке стоял рёв и стон.
Немцы стали делать мост через речку. Прямо в деревне. И там поставили дежурить троих-четверых наших мужиков, чтобы мост не взорвали. Они ночь дежурили, а потом уходили. Пожилые мужики, которых в армию уже не брали. Дядя Коля Поликарпов, дядя Саша Евдокимов — они старые уже были. А один — не знаю, что он наговорил им, Митька Агеев (тоже пожилой) — сбежал, потому что они стали его искать, хотели с ним что-то сделать. Так он и пропал, и после войны не появился.
Помню, я пошла к соседской девчонке поболтать (я уж большая была, как раз окончила семь классов Оредежской средней школы), и как раз попала, что по радио выступал Молотов и говорил о начале войны с Германией. Я сама не слушала, а соседи, дед с бабкой в доме сидели, а у них радио было включено. Такая же тоже «тарелка». Вот они слушали и нам рассказали. Я пошла домой, сказала маме.
О. Киселло
Когда очередь дошла до нашего барака, мы поплелись той же дорогой, что и предыдущие партии, и увидели жуткую картину: обочины были устланы тру¬пами. Стоял март, мокрый снег налипал на деревянные колодки и не было сил отрывать их от земли. На этапе нас совсем не кормили, и многие падали без сил. Упавших пристреливали, не давая подняться.
Нина Крутова
Я вижу его презрительно улыбающееся лицо и злые холодные глаза, слышу голос хозяина, указывающего провинившейся собаке её место: «Германии нужны русская земля, леса, вода. Люди не нужны». Он указал на всех нас рукой, а затем на топившуюся плиту и произнес: «Все пш-ш!» И так несколько раз. Мама спросила, кто будет работать. Майор ответил: «Немцы – хозяева. Работают Англия, Франция, Италия. Славяне плохо работают.
Сашу принесли в детский дом из госпиталя, вместе… с костылями. Саше было лет 11-12. У него не было руки почти до локтя и ноги тоже не было, почти до колена. Мама и братик умерли от голода, Саша зашил их в простыни и отвез их по очереди туда, где складывали трупы. Возвращаясь домой, Саша попал под обстрел. Руку оторвало, ногу размозжило так, что пришлось ампутировать почти по колено.
Д. Рябинина
Бомбежки были такими частыми, что жили мы в основном в погребе, а за водой к колонке, находившейся напротив нашего дома, приходилось не ходить, а бегать. Бегала обычно я, как самая быстрая. Самолеты налетали неожиданно, бывало, что и звук не сразу услышишь. Выручал нас рыжий кот, которого мы прозвали Сигнал: он слышал звук задолго до появления самолета и стрелой летел прятаться в погреб…
Ольга Николаевна была с нами почти весь февраль и вдруг не пришла. Говорили, что она упала, возвращаясь домой, и… не встала. На следующее утро кто-то из старших девочек скомандовал: «На зарядку!» и мы хором повторили ее оптимистическую присказку: «Январь пережили, февраль переживем, а в марте запоем». Должно быть, мы произнесли эти стихи в память об Ольге Николаевне, они так и остались с нами до конца марта. Но и в марте нам было тяжело, и мы «не запели».
