Блокадный Ленинград
Ленинградцы настолько привыкли к налетам авиации и артобстрелам, что некоторые не только не могли физически, но и не считали нужным укрываться в бомбоубежищах. Тем более, когда до счастливого спасения оставались считанные километры. Скорее всего, никто в эти часы не думал о смерти, во всяком случае, не хотел. Тогда я не знал, что самое страшное ждет нашу семью именно на Большой земле, и блокада еще не раз напомнит о себе.
Л. Эльяшова
Неожиданно — столько времени ждали, но неожиданно услышали по радио о прорыве блокады Ленинграда. Из комнат и профессора и студенты с оглушительными криками «ура!!!» кинулись в коридор. Все обнимали и целовали друг друга. Я оказалась в объятиях профессора Некраша, статистика с мировым именем, самого строгого и сурового. Я даже не подозревала, что он, Ликарион Витольдович, умеет улыбаться…
Фашистам удалось повредить второй мост, и теперь, пока его поправят, вся нагрузка падает на этот — первый. Нельзя остановить движения поездов! По всей длине эстакады на двух продольно уложенных досках стоят женщины и гонят, гонят лед под настилы. А чуть выше над ними по искривленному мосту идут составы. Всю ночь двигается эшелон за эшелоном. Шесть суток длился этот бой. И ленинградцы победили!
Выжить в блокаду нам помогло и то, что наша семья была большой и дружной. До войны у нас не было большого достатка, всегда приходилось экономить, сводить концы с концами. Мама принимала титанические усилия, чтобы мы не чувствовали себя ущербно, чтобы мы были одеты опрятно, не хуже, чем наши сверстники. Старалась внушить нам: «Не тот богат, у кого много, а тот, кто бережет».
Из всех многочисленных новогодних праздников я чаще всего и отчетливее всего вспоминаю именно эту встречу Нового года. И те подарки. Только мама могла в разбомбленном, голодающем, замерзающем городе догадаться, какой подарок доставит мне наибольшую радость.
Людмила Эльяшова
Мы готовились встретить Новый год. 1942-й. Известно, что как встретишь Новый год, таким он и будет. И мы вовсю старались встретить его получше. Но как это сделать? Ведь в нашей новой 68-й комнате в уцелевшем после бомбежки общежития флигеле было темно и пронзительно холодно. Но перед Новым годом мы с девочками решили обязательно помыться. Как?
До войны я жила в Ленинграде на 15 линии Васильевского острова. Семьи наших родственников жили на Петроградской стороне, на Кирочной улице, на Невском проспекте вблизи Русского музея. Братья и сестры моего отца, мои двоюродные братья и сестры. Весной 1941 года у меня было полно радужных планов. Я окончила 8 классов на пятерки. Меня посылали с делегацией школьников Ленинграда к школьникам Таллина. Нас строго инструктировали во дворце пионеров, как мы должны себя вести. Ведь Таллин был тогда почти заграница!
Мы с мамой таскали бревна с Невки. Самим топиться надо, а потом у нас это тоже стало доходом! Мама и я брали багры и вытаскивали из воды бревна. Мы все пилили, сушили и продавали. Вот я до сих пор боготворю свою мать, потому что, если бы не она и не ее такое великое желание нас защитить, мы бы не выжили. Нам много раз предлагали эвакуироваться. Но мама не хотела, мол «раз я их привезла в блокаду, то они будут со мной, как бы ни было тяжело».
Г.В. Ракова
Ребенком тогда считали до двенадцати лет, давали детскую продовольственную карточку. Ни воды не было, ни электричества. Нечем было поднимать воду, внизу в подвале вода была, там были краны, и ходили вначале в подвал за водой, а потом ходили на другую улицу, так как была такая суровая зима, что вода в подвале замерзла. За водой выстраивалась очередь. Да и сколько можно было принести в кувшине? У нас городских жителей даже ведер не было.
Людмила Эльяшова
Днем в наше общежитие, в наш флигель, попала фугасная мощная. Пробиты все шесть этажей, до бомбоубежища. Все, кто был дома, в общежитии погибли. Из нашей комнаты все девочки работали и потому живы. А в соседней Дора Гуревич готовилась к экзамену на курсах медсестер. Ее жених, курсант Дзержинки, эвакуировался на самолете, предлагал и ей. Не захотела быть дезертиром. Погибла и Вера Михедова и Наташа Балабанова.
Дни проходили в бессилии и ожидании. Работы не было. Целыми днями оставалось сидеть в темных, промерзших комнатах и слушать вой снарядов под ненасытные требования опустошенного желудка. У булочных с раннего утра выстраивались очереди – подвоз жалкого пайка оказывался отнюдь не регулярным. И что это был за паек! Мало того, что величина опустилась до ничтожной крохи. Это была кроха промокшая, тяжелая, почти гнилая.
Людмила Эльяшова
Когда я вижу их, красующихся в белые ночи, а тем более в праздники с факелами на вершинах, я не могу не вспомнить их совсем другими. В ту мозглую осеннюю ночь они высились темными силуэтами совсем рядом с нами и, казалось, помогали. Может ли быть страшно, когда они, такие величественные, всемирно известные, вот здесь, с нами. И будто они даже согревали нас в эту холоднющую, сырую ночь конца сентября сорок первого года.
1 сентября после годичного перерыва открылись школы, и я поступил в 3-й класс, минуя 2-й, который пропустил в прошлом году. После занятий в школе нам почти каждый день поручали собирать на газонах Большого проспекта дубовые и кленовые листья. Затем взрослые упаковывали их в мешки и отвозили на табачную фабрику им. Урицкого. На фабрике не хватало табака и собранные нами дубовые и кленовые листья шли для подмешивания в табак.
Наша задача заключалась в том, чтобы с помощью больших «щипцов» бомбу бросить в бочку с водой, или просто сбросить с крыши. Эти «щипцы» я запомнил надолго. Металлические щипцы с длинными ручками весили два или три килограмма. Как красиво в кино действовали пожарные, орудуя этими щипцами. Но практически было непросто. Подойти к этакому фонтану искр от бомбы было страшно. Переборов страх, поднять ее было очень тяжело, да еще на вытянутых руках.
Людмила Эльяшова
Июль 1941 года, война все ближе приближается к Ленинграду, и из университетского общежития на Малой Охте слышны громыхания, взрывы. Страшно. Страшно и на окопах под Лугой, куда нас посылали, особенно когда немцы обстреливали нас на бреющем полете. Ленинград готовится к боям — его витрины и памятники (Медный всадник и Ленин у Финляндского) засыпают песком, заделывают деревом… На пустыре у общежития новобранцы обучаются штыковому бою. Тревожно.
Очень хорошо помню ночь на 4 апреля 1942 года. Нам выдали хороший паек (по 100 граммов соевых конфет, 75 граммов изюма, постное масло и что-то еще). Мы, счастливые, отоваривали карточки, смотрели на эти деликатесы, и вдруг началась жуткая бомбежка. Боже мой, сколько самолетов налетело на город!..
Оля Семенова
Школа № 249 и следующие школы, в которых я училась, составляли единую систему, вводившую детей и подростков всесторонне подготовленными к жизни в стране, такой, какой она была в то время, сначала военное, потом мирное, но всегда сильно идеологизированное. К этому последнему обстоятельству надо было хорошо приспособиться, чтобы прожить нормальную для того времени жизнь. Надо было знать, что и как понимать, что можно и чего нельзя говорить
По ночам жители были дома или в бомбоубежищах, так что никаких решений по поводу объявляемых по радио воздушных тревог или артобстрелов им принимать не приходилось. Днём во время воздушной тревоги или артобстрела дворники и специальные дежурные требовали, чтобы прохожие с улиц заходили под арки над проходами во внутренние дворы домов («загоняли в подворотни») или в бомбоубежища, если они были близко. Там полагалось дожидаться «отбоя».
Г.Н. Семёнов
Именно отец, предвидя голод, решил в августе-сентябре 1941 г. сделать возможные закупки на случай голода, пока еще в свободной продаже в магазинах были продукты питания. Мария Михайловна и мы с Валей ленились и даже стеснялись это делать, потому что официальная пропаганда осуждала любые запасы впрок. Они преследовались как проявление панических настроений и даже были объектом доносительства.
Оля Семенова
Наша семья снимала комнату у поляка-шорника в доме сельского типа. В хозяйской семье было две дочери – Кристина 12 лет и Ядвига 5 лет. Они рассказали нам с Валей, что когда в Рутки-Коссаки вошла немецкая воинская часть, солдаты стали обходить дома и расстреливать мужчин, не явившихся на регистрацию. Обнаружив хозяина-шорника, немецкий солдат вывел его на его собственный огород и приготовился расстрелять.
